Записная книжка Брата Марсия

93

Очень важно напомнить, что во второй половине XVII века в Европе активно действовали разного рода розенкрейцерские и квазирозенкрейцерские общества и братства, которые, разумеется, не могли не привлечь внимание Квирина Кульмана.

В своем «Воскресшем Беме он пишет: «написанное розенкрейцерами в Fama Fraternitatias не противоречии Библии и природе, и наступающий Шестой чудесный век назовут веком розенкрейцеров». Далее, он прямо обращается к ним: «Пробудитесь, пробудитесь розенкрейцеры! Где вы? Почему все еще скрываетесь? .. Проснитесь, проснитесь розенкрейцеры! Наступает новый рассвет! Европа родила младенца! Исполняются ваши пророчества и пророчества Беме. К свету! Покажите свои сокровища!»

В Амстердаме Кульман установил контакт с Филадельфийским обществом Лондона и немецкими розенкрейцерами ("A Rosicrucian Utopia in Eighteenth-century Russia" Raffaella Faggionato 2005) Основателем Филадельфийского общества в Лондоне был английский алхимик и мистик Джон Пордедж (1607-1681). Впоследствии его книга «Божественная и истинная метафизика, или дивное и опытом приобретенное ведение невидимых и вечных вещей, открытое чрез Д. I П.», в 3-х томах. Была напечатана в 1787 году в очень малом количестве экземпляров в тайной масонской типографии и в продажу не поступала, а была роздана главным сановником масонства; оставшиеся экземпляры этой книги были сожжены.

Прибыв в Москву Кульман сразу попытался установить контакт с последователями учения Якоба Беме (Мэнли Холл считает Беме розенкрецером). Исследователь пишет: "он нашел следи московских немцев около тридцати последователей Беме, хилиастов и других мечтателей, которые однако держали себя смино, боясь строгих московских властей".

Любопытно, что, как пишет Тихонравов, Кульман в Москве называл себя посланцем могущественного F.S.R., под покровительством которого он находится. Тихонравов затрудняется определить кто такой\что такое FSR. Но быть может это искаженное F.R.C. (Братство Розы-Креста?)

Патриарх спрятал тетрадь и, проведя пальчиками по глазам: - Начнем великое дело с малого... При Софье Алексеевне по моей слезной просьбе схвачен на Кукуе пакостный еретик Квирин Кульман... На допросе сказал: "Явился-де ему в Амстердаме некто в белых ризах и велел идти в Москву, там-де погибают в мраке безверия... (Иоаким несколько помолчал от волнения.) И вы, - говорил он на допросе, - слепы: не видите, - моя голова в сиянии и устами говорит святой дух..." И приводил тексты из прелестных учений Якова Бема и Христофора Бартута... [Яков Бема и Христофор Бартута - авторы мистических сочинений] А сам, между прочим, соблазнил на Москве девку Марью Селифонтову, одел ее, - страха ради, - в мужское платье, и живет она у него в чулане... По вся дни оба пьяны, на скрипке и тарелках играют, он высовывается в окошко и кричит бешеным голосом, что на него накатил святой дух... И пришедшим к нему пророчит и велит целовать себя в низ живота... Господи, как минуту спокойным быть, когда здесь уже сатана ликует!.. Прошу великих государей указом вершить Квирина Кульмана, - сжечь его живым с книгами... Все повернули головы к Петру, и он понял, что дело с Квириным Кульманом давно приговорено. (...)

- Напирай, напирай, толкайся...
- Куда народ бежит?
- Глядеть: человека будут жечь...
- Казнь, что ли, какая?
- Не сам же захотел,
- эка... - Есть, которые сами сжигаются.
- Те - за веру, раскольники...
- А этот за что? - Немец...
- Слава тебе, господи, и до них, значит, добрались...
- Давно бы пора - табашников проклятых... Зажирели с нашего поту.
- Гляди, уж дымится... (...)

Внизу, на льду, притоптывали сапогами, хлопали рукавицами продрогшие стрельцы; они окружили кое-как сбитый сруб, доверху заваленный дровами. Около торчал столб для площадной казни, и белым дымом курился костер, где калилось железо. Народ прозяб, ожидая...
- Везут, везут... Напирай, толкайся!
Со стороны города показались конные драгуны. Съехали на лед. За ними в простых санях, спинами к лошади, сидели немец и какая-то девка в мужичьей шапке. Далее - верхами - боярин, стольники, дьяк. Позади - громоздкий черной кожи возок. Стрельцы расступились, пропуская поезд. Дьяк слез с коня. Возок, подъехав, повернул боком, но никто не вышел из него... Все глядели на этот возок - изумленный шепот пошел по народу... Из-за сруба показался Емельян Свежев в красном колпаке, с кнутом на плече. Помощники его взяли из саней девку, пинками потащили к столбу, сорвали с нее шубейку и привязали руками в обнимку за столб. Дьяк громко читал по развернутому свитку, покачивая печатями. Но голос его на трескучем морозе едва был слышен, только и разобрали, что девка - Машка Селифонтова, а немец - Кулькин, не то еще как-то... Из саней виднелись вздернутые его плечи и лысый затылок. Лошадиное лицо Емельяна неподвижно улыбалось. Не спеша подошел к столбу. Снял кнут. И только резкий свист услышали, красный, наискось, рубец увидели на голой спине девки... Кричала она по-поросячьи. Дали ей пять у даров, и те вполсилы. Отвязали от столба, шатающуюся подвели к костру, и Емельян, выхватив из углей железо, прижал ей к щеке. Завизжала, села, забилась. Подняли, одели, положили в сани и шагом повезли куда-то по Москве-реке, в монастырь. Дьяк все читал грамоту. Взялись за немца. Он вылез из саней, низенький, плотный, и сам пошел к срубу. Вдруг сложил дрожащие ладони, поднял опухшее с отросшей темной щетиной лицо и, сукин сын, немец, - залопотал, залопотал, громко заплакал... Подхватили, поволокли на сруб. Там Емельян сорвал с него все, догола, повалил, на розовую жирную спину положил еретические книги и тетради и поданной снизу головней поджег их... Так было указано в грамоте: книги и тетради сжечь у него на спине...

С берега (где стоял Цыган) крикнули: - Кулькин, погрейся...
Но на этого, - губастого парня, - зароптали: - Замолчи, бесстыдник... Сам погрейся так-то...
Губастый тотчас скрылся. От подожженного с четырех концов сруба валил серый дым. Стрельцы стояли, опираясь на копья. Было тихо. Дым медленно уплывал в небо...
- Он наперед угорит, дрова-то сырые...
- Немец, немец, а тоже - гореть заживо... ох, господи...
- Грамоте учился, писал тетради, и вот - на тебе...
Из кожаного возка, - теперь все различали, - глядело сквозь окошечко на дым, на взлизывающие языки огня мертвенное лицо, будто сошедшее с древнеписанной иконы...
- Гляди, очами-то сверкает, - страх-то!..
- Не дело патриарху ездить на казни...
- Людей жгут за веру...
Эх, пастыри!.. Это проговорил Овдоким, - звонко, бесстрашно... Все, кто стоял около него, отстранились, не отошли только Иуда и Цыган...
Топоча клюками, он опять: - Что же из того - еретик... Как умеет, так и верует... По-нашему ему не способно, - скажем... И за это гори... В муках живем, в пытках...
Огромный костер шумел и трещал, искры и дым завивало воронкой. Некоторые будто бы видели сквозь пламя, что немец еще шевелится.
(Алексей Толстой "Петр Первый")